История костей. Мемуары - John Lurie

самый нужный момент. Это случайность, что ты действительно хорош, но то, что ты хорош, не имеет никакого отношения к твоему успеху.

"У вас большие перспективы. Вы настоящий художник, вы не можете не быть художником, но если вы будете продолжать теряться в этом дефиле, вы не достигнете цели".

Он огрызнулся: "Любой, кто работает так же усердно, как я, заработал бы столько же денег, сколько и я. Я очень много работаю".

Уверен, что в ответ я говорил такие же глупости. Но у нас были большие ссоры; он начал окружать себя свитой, которая говорила ему, что каждая его мысль гениальна, а я этого не терпел. Стопки стодолларовых купюр постоянно обгладывались его кумирами.

Как я уже сказал, мы очень соперничали. Я любил его. А он любил меня. Но мы постоянно ссорились, и на самом деле у него было больше власти, чем у меня. И у него была такая черта: если он видел, что я не уверен в себе, он съедал меня живьем. Когда он попадал в беду, то через секунду летел ко мне, умоляя о помощи. А я всегда спускал его с крючка и заботился о нем.

 

-

Через пару недель, в ночь перед своим первым большим шоу, он звонит мне в три часа ночи. Он плачет, он должен приехать. Он приезжает на Третью улицу и нюхает столько кокса, что у него идет кровь из носа. Он в ужасе, потому что завтра его отец придет на открытие. Я не знаю точно, какие у них отношения, но это какое-то извращенное дерьмо. И вы знаете, что та странная сила вуду, которой обладает Жан-Мишель, скорее всего, благодаря отцовству, еще сильнее проявляется в его отце.

Вилли Мэйс плачет и плачет. Он в ужасе. Я не уверен, боится ли он, что его отцу не понравятся его картины, или что он каким-то образом отнимет их у него, или что присутствие отца может как-то разоблачить его перед миром искусства, который до этого момента считал его просто идеальным маленьким злым дурнем.

А на вечеринке после шоу он в полном порядке и улыбается.

Жан-Мишель дает Тортону пару сотен баксов, чтобы тот поработал вышибалой. Он хочет, чтобы Стива Каплана не пустили на вечеринку, потому что тот оскорбил его работу.

 

-

Через пару дней я прилетел на Козумель. Мне скоро должно было исполниться тридцать, и я хотел раз и навсегда завязать с наркотиками, пока этого не произошло. Благодаря солнцу и воде первые пару дней я чувствовал себя хорошо и думал, что смогу продержаться. Другая сторона острова была пустынной, и я ездил туда на мотоцикле и наблюдал за гигантскими игуанами. Когда я проезжал круговую развязку, я заскользил по песку и упал. Моя нога была вся в царапинах. Каждый недостающий эндорфин жалобно закричал. Я не столько пострадал от аварии, сколько сразу же был охвачен наркотической болезнью. Я провел день в своей комнате, трясясь и глядя в потолок.

Наркотическая болезнь удивительна тем, что вы даже не можете просто лежать. Те части тела, которые касаются кровати, болят от прикосновения. Болят волосы.

Наконец я смог встать и пойти за полквартала, чтобы поесть в не слишком гигиеничном кафе. Я получил пищевое отравление. Меня рвало на части еще полтора дня, а когда я вышел на другой берег, все было в порядке.

Я переехал в пустынную часть острова. Дешевый ряд крошечных бетонных комнат. В остальном на этой стороне острова не было абсолютно ничего, кроме сотен огромных игуан.

 

-

Я нахожусь на пляже, весь пляж в моем распоряжении - только я, игуаны и разбивающиеся волны. И тут ко мне подходит эта женщина. Это моя знакомая из Нью-Йорка. На самом деле это не моя знакомая, а едва знакомая, которая время от времени заглядывала мне в глаза. Я не знаю, как она узнала, что я буду в Козумеле. Я постоянно спрашиваю ее, откуда она узнала, но она лишь жеманно улыбается и не отвечает.

Гораздо невероятнее то, как она нашла меня в пустынной части острова.

Люди считают знаменитостей отстраненными и изолированными, но часто это происходит не потому, что они засранцы, а потому, что у них нет выбора. Есть что-то действительно пугающее в этих суперфанатах, которые не видят в вас человека, а лишь нечто, живущее в их сознании, но время от времени перемещающееся во плоти.

Как бы вы ни старались относиться к ним по-человечески, они не отвечают вам тем же. Они просто вгрызаются в вас, как паразиты.

Каждый раз, когда я ее встречал, она объявляла, что ее зовут не той фамилией, под которой я ее знал, и которую я вообще не помнил, а какой-то другой. Так что я понятия не имею, как ее назвать. Салли? Анна? Валери? Сью? Столик? Дикобраз? Дикобраз, наверное.

Дикобраз предлагает сделку, чтобы я сопровождал ее к руинам. Она боится путешествовать по Мексике одна. После этого я смогу оставить ей машину, когда она вернется обратно.

У меня нет кредитной карты, и я не могу взять машину напрокат, поэтому я согласился, чтобы поехать в Белиз на машине.

Я провожу день или около того с Дикобразом Столом, а затем сажаю ее на автобус до Канкуна. Затем я еду по джунглям и теряюсь. Через несколько часов я попадаю на поляну, а там повсюду люди. Прямо в джунглях. Съемочные группы, торговцы, автобусы с туристами. Я наткнулся на руины майя Чичен-Ица, и именно в этот день солнце отбрасывает гигантскую тень змеи на это длинное футбольное поле с очень зеленой травой.

 

-

Но что-то в моей памяти не так. Мне кажется, что змея выходит в первый день весны, а это путешествие заканчивается примерно через неделю, в мой тридцатый день рождения. Как это может быть первым днем весны, если мой тридцатый день рождения - 14 декабря? Ну что ж.

Я нахожусь где-то недалеко от Тулума и снимаю бунгало на ночь. Я читаю, что рядом с отелем есть руины, и утром отправляюсь туда. Она действительно возвышается, и я, запыхавшись, поднимаюсь по каменным ступеням на самый верх. Когда я добираюсь до верхней площадки, где подо мной расстилаются джунгли, на вершине оказываются еще два человека. Мне становится как-то не по себе от того, что я там не один, и я встаю с другой стороны, подальше от них.

"Эй, Джон!"

Странно. Никто не может кричать мне здесь, в абсолютной